Zametki na polyah (akor168) wrote,
Zametki na polyah
akor168

Categories:

мемуары Валерия Сойфера

Прочитал (по ссылке от mathphysicist )любопытные мемуары ученого биолога про первые годы эмиграции(1988-1990) в америке, касательно адаптации в местной научной среде. Несколько раз удивленнно поднимал брови. Ниже выдержки.






Итак, мне предстояло на чем-то сосредоточиться, а о чем-то забыть — если не навсегда, то во всяком случае надолго. Но на чем? Разумеется, мне хотелось вернуться в молекулярную генетику, но чем заняться? За 10 лет, пролетевших с момента закрытия моей лаборатории, именно эта наука так рванула вперед, что всё, чем я когда-то занимался, оказалось сильно продвинуто и вскочить в далеко умчавшийся от меня поезд возможностей не было. Надо было начинать новую деятельность, однако всплыла еще одна трудность: методы работы за эти годы тоже коренным образом изменились. Придя на свое рабочее место в Центр биотехнологии, я обнаружил, что ровным счетом ничего не понимаю в том, что делают руками десятки молодых людей в этом центре. В годы, когда я работал в науке, даже подобия нынешних приборов не существовало, теперь я не знал, с какого бока подойти к ним, и начал просто всего бояться.





Впервые персональный компьютер в домашних условиях я увидел у Андрея Дмитриевича Сахарова. В конце 1987 года в Москву приехала группа президентов американских университетов, которые не без скандала, но, своего добившись, провезли через советскую таможню важный для Сахарова подарок — персональный IBM. Его установили в комнате Андрея Дмитриевича слева от двери. С нескрываемой гордостью как-то вечером Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна продемонстрировали его мне. Я по простоте душевной хотел усесться за стол и попросил их разрешить мне попробовать что-нибудь сделать, в ответ услышав от Елены Георгиевны:

— Валерий Николаевич! Вы с ума сошли. Это не игрушка.
На этом мое созерцание компьютеров окончилось.

Но теперь, в Америке, надо было начинать. Я попросил японца помочь мне освоить компьютер.

— А чего тут особенного, — отпарировал он, даже не обернувшись в мою
сторону, — садитесь и работайте.

Не скрою, я опешил. Я не думал, что моя просьба покажется назойливой, напротив, я ожидал нормального человеческого участия в моей судьбе. Я вовсе не собирался эксплуатировать этого человека, думал, что, потратив минут 10—15, он даст мне самые первые наставления, скажет, с чего лучше всего начать. Пожалуй, впервые я увидел столь недоброжелательное отношение. Потом я уже свыкся с подобными выходками младшего персонала и, как мне кажется, понял причину такого поведения. Каждый из этих молодых людей рвался к тому, чтобы любыми путями попасть в число профессоров университета, их должности научных сотрудников были временными, и ни один из них не был уверен в завтрашнем дне. Число же вакантных профессорских должностей было в университете не просто небольшим, но исчезающе малым. Хотя университет потихоньку рос, но это почти не сказывалось на числе открываемых вновь тенурированных должностей. Надо было ждать, пока кто-то уйдет на пенсию, чтобы заполучить освободившееся место. Все эти молодые люди сразу поняли, что хотя я и пришел на временную работу на два года, но представляю собой конкурента. Помогать конкуренту у них желания не было.






Почему же я решил учиться за запертыми дверьми, а не в своем офисе? Чтобы объяснить это, нужно рассказать об уроке, преподанном мне одним бывшим советским биофизиком, а теперь профессором Института Вейцмана в Израиле Эдуардом Трифоновым...

Эдик решил помочь мне советами. Почти целый день мы бродили по Парижу, и он наставлял меня, как мог. Один из советов был таким: не надо показывать окружающим свое незнание чего-то существенного, так как это непременно будет использовано против тебя в какую-нибудь важную минуту. Лучше помалкивать, когда чего-то не знаешь, правильнее стараться наверстывать упущенное таким образом, чтобы это не было заметно окружающим, особенно твоим конкурентам, так как ни чувства жалости, ни сопереживания трудностям у конкурентов быть не может. Равным образом не нужно бахвалиться связями или хвастать прошлыми заслугами. Всё прошлое осталось в прошлом и никого сегодня не волнует. Только сегодняшние достижения будут работать на пользу, всё остальное — ненужный, а то и вредный балласт. Про сегодняшние связи гораздо лучше хранить молчание. Если что-то просочится помимо тебя в твою среду, это будет работать на пользу, в противном случае тебя будут сторониться. Мне показались слова Трифонова важными, и многие из его советов я постарался запомнить и им следовать.

Применил я его наставления и в отношении обучения навыкам работы с компьютерами. Вечерами я уединялся в дирекции, усаживался за второй секретарский стол в центральном отсеке дирекции, раскладывал учебники по компьютерной технике, руководство к моему Макинтошу и начинал что-то делать.





Разумеется, заниматься лишь перепечаткой уже написанной книги, да еще по истории науки, мне казалось неправильным. Надо было что-то предпринимать и в самой науке. Я понимал это умом, но мне было трудно преодолеть внутренний страх перед сложностями и техническими, и моральными и поэтому я все-таки решил проверить, не повезет ли с поисками работы на кафедрах истории.

Я попробовал разузнать, нет ли в Штатах места, где бы мои знания истории науки могли открыть двери на соответствующие кафедры или в институты. В свое время моя книга об истории молекулярной генетики, изданная в 1970 году в Москве, была замечена несколькими видными специалистами по советской истории. Встречался я и с многими известными американскими историками на нескольких симпозиумах и конгрессах, посвященных истории и философии науки. Я начал звонить им и спрашивать, не помогут ли они найти работу по этой специальности, но довольно скоро понял, что прослойка этих специалистов, которая представлялась нам в Москве лишь верхушкой огромного айсберга, на самом деле чрезвычайно узка. Такого айсберга просто не существовало в природе.





Я набрал в условленное время телефон Джеймса Уотсона и сказал ему дословно следующее:

— Джим, я старый осел, оказывается, я не умею ничего делать на современных приборах, и хоть идеи есть, но как их воплотить в жизнь, я не обучен.


— Какая ерунда, — ответил Уотсон, — эксперименты теперь не стали более сложными технически, приезжайте к нам, в лаборатории Яши вы всему научитесь играючи, главное знать теорию, а это Вы знаете не хуже его мальчишек...

Наутро я пришел в лабораторию и был представлен двум аспирантам Глузмана. Те для начала отвели меня в библиотеку, расселись и предложили рассказать идею о блокировании сайта начала репликации вируса SV40 с помощью искусственного блока репликации за счет образования триплекса в этом месте. Только убедившись в том, что я не сумасшедший, они отправились со мной в лабораторию, и один из них, Иэн Мор, начал методично вводить меня в курс дела...

Первый эксперимент, который от начала до конца вел Иэн, а я только подглядывал за его действиями и записывал шаг за шагом, вроде бы подтвердил правоту идеи Максима. Репликацию вроде бы удалось задавить. Новость была исключительно приятной...

На второй день опыт должен был вести с начала до конца я, а Иэн только лишь следил за каждым шагом. Результаты стали известны следующим утром. Оказалось, что везде, где я мог что-то испортить, я испортил. Одного дня обучения было мало. Потекли день за днем, я учился, осваивал всякие хитрые приемы, старательно заполнял свой лабораторный журнал и начал понимать, что хоть что-то делать уже могу...

Практика, которую я прошел в свой первый приезд в Колд Спринг Харборскую лабораторию, оказалась для меня решающей. Я вернулся к экспериментам, избавившись от психологического страха, охватывавшего меня при первой мысли о том, что неплохо бы приступить к работе руками...

На следующий год летом Глузман еще раз мне помог. Уже много лет было заведено, что каждое лето в Колд Спринг Харборе организуют международные курсы по освоению новых методов в различных областях молекулярной биологии. Один из наиболее успешных и пользующихся огромной популярностью курсов — “Молекулярное клонирование у эукариот”. Самые совершенные методы генетической инженерии и анализа генов на молекулярном уровне включены в данный курс, и участники день за днем осваивают метод за методом практически: своими руками под руководством инструкторов ведут эксперимент за экспериментом. Число мест для курсантов каждый год определяется просто: числом рабочих столов в комнате, где будет идти курс. В нашем случае это была комната с девятью столами, за каждым работало по два человека, следовательно допустить к курсам могли только 18 человек, и была серьезная конкуренция за места. Как правило, предпочтение отдают ученым из стран третьего мира и небольшому числу американцев. Глузман уговорил руководителя курсов, профессора Фреда Альта, включить в группу меня. Альт согласился, но теперь еще нужно было решить вопрос с оплатой участия в курсах: за это участие надо было отдать несколько тысяч долларов, а брать их с недавнего эмигранта и Яша, и Фред не решались. Яша снова обратился к Уотсону, и тот скостил мне цену вдвое.

Эти курсы оказались для меня исключительно важными. В кратчайший срок я сумел освоить большинство передовых процедур, которые были так нужны мне в повседневной научной жизни.





Подружился я и с вице-президентом университета Холлэндером. Его жена, Шэрон, была прекрасной концертирующей пианисткой, ей очень нравился наш сын Володя, и она любила расспросить его о чем-нибудь и вместе посмеяться. В один из визитов Джэка к нам зашел разговор о финансовых сторонах моей работы, и вдруг Холлэндер проговорил:

— Я вообще не понял, почему вы, Валерий, решили не брать 50 тысяч долларов на ваш грант, когда я это предложил?

Я просто опешил. Никто никогда мне о такой сумме не говорил, Колаттакуди вел дело таким образом, что только благодаря его заботе и доброте мне дали 30 тысяч. Я начал расспрашивать Джека о том, как всё происходило, и понял, что хитрый Папачан и здесь поступил не совсем однозначно. Без всяких с моей стороны ухищрений мы договорились с вице-президентом, что я теперь, уже прямо через кафедру молекулярной генетики, попрошу дать мне второй грант на дополнительные 25 тысяч долларов. Никаких препятствий со стороны Перлмэна или его помощниц я не встретил, и через месяц мне был выдан университетом второй грант.






— Вэлери, вы хотели начать читать курс студентам? Вы еще не отказались от этой идеи? — спросил меня с ходу Фил.

— Я просто счастлив, что Вы изыскали для меня такую возможность, — ответил я...

— Это курс молекулярной генетики для старших студентов и части аспирантов, “Молекулярная генетика 500”. Первая лекция должна состояться завтра,
студентов примерно 70 или 75, читать вы будете каждый день по лекции, кончите
к маю. Это наш интенсивный курс. Всего 45 часовых лекций...

Нужно было срочно приниматься за подготовку к лекциям, а я не знал еще, по какому учебнику учить и насколько сложен будет для меня данный курс. Я вчерне представлял содержание первой лекции — рассказ об основных вехах в развитии всего комплекса молекулярно-генетических наук. Эти вещи я хорошо знал. Но завтра! Без подготовки! Осталось меньше суток!...


Том пришел, я рассказал ему о случившемся, увидел обрадованное и одновременно серьезное выражение его лица, а затем услышал несколько важных советов.

— Студентам будет трудно порой разобрать ваш акцент, Валерий, особенно в случаях использования новых для них терминов. Чтобы избежать этих чисто лингвистических трудностей, я советую вам к каждой лекции готовить две-три странички краткого изложения материала лекции, лучше с картинками, объясняющими основные процессы и с написанными сбоку от картинок пояснениями терминов и фаз процессов. Я понимаю, что вас будет волновать то, насколько корректно всё написано в ваших английских текстах. Но это легко привести в норму, используя помощь двух ваших ассистентов лектора.

Том объяснил деталь, которую я до этого не знал. Оказывается в американских университетах существует правило, согласно которому профессору, читающему курс, если к нему записалось достаточно большое число студентов, выделяют в помощь ассистентов из числа аспирантов, которым за ассистентскую работу платят. Узнав, что на курс, предложенный профессором Ф., записалось 75 студентов, Том тут же сказал, что ассистентов должно быть не меньше двух. Тут же я позвонил Джессике и узнал имена этих ассистентов, а еще через полчаса они оба — девушка и молодой человек — были в моем офисе.

Теперь моя жизнь складывалась следующим образом. Я вставал, как обычно, рано утром и мчался в университет, с тем чтобы в спокойной обстановке подготовить текст пособия для студентов на следующий день. Всякие привычные мне черновики, с которых нужно было перепечатать текст набело, пришлось отложить. Я стал сразу писать тексты на компьютере, волнуясь и спотыкаясь практически на каждом предложении, но все-таки примерно к полудню очередные 3 странички были готовы. В этот момент приходил кто-то из ассистентов (они разделили обязанности между собой), мы читали совместно текст, я вносил исправления в тех местах, которые были совершенно непонятны ассистентам, после чего они уносили с собой текст для окончательного приглаживания стиля.

Я наспех проглатывал какую-то пищу, данную мне Ниной (я, по правде, так и не смог привыкнуть к американскому общепиту — сэндвичам, хотдогам, пицце и т. п.), и начинал лихорадочно (всё теперь было в спешке!) проглядывать материал к сегодняшней лекции. В 2 часа дня я уходил на лекцию. Я стал замечать, что примерно с третьей лекции на них зачастили другие профессора кафедры. Каждый раз они спрашивали разрешения посетить лекцию и внимательно следили за моими объяснениями.

Через час я возвращался в офис и принимался готовиться к завтрашней лекции — читал учебник, бегал в библиотеку, если мне хотелось добавить что-то из других источников или из оригинальных работ по теме лекции, делал ксерокопии нужных мне рисунков. Не позднее шести часов вечера я отрывался для того, чтобы спуститься на второй этаж в лабораторию и спросить моего ассистента, как продвигается его работа, а затем снова возвращался в офис. Лекционные ассистенты приносили исправленные странички на завтра, я корректировал текст в моем компьютере, распечатывал нужные страницы, вклеивал, если это было нужно, картинки, после чего шел в комнату с огромным кафедральным ксероксом, умевшим не только делать копии, но сразу их брошюровать. С пачкой приготовленных на завтра пособий, я возвращался в офис, опять перекусывал и продолжал подготовку к следующей лекции до 11 часов ночи, иногда и далеко за полночь. Потом спускался вниз, садился в припаркованную вблизи на стоянке машину и ехал домой. Спать приходилось мало, волнений значительно прибавилось, но теперь волнения приобрели новую окраску: успеть всё сделать лучшим образом, успеть прочесть то, другое и тому подобное.

За ночь материал завтрашней лекции укладывался в голове, поэтому приезд, на работу был радостным — нужно было всё продуманное лучшим образом вложить в краткие объяснения на двух-трех страницах.





Примерно в конце первого года моего пребывания в Коламбусе я как-то задал в довольно категоричной форме вопрос о том, могу ли я хотя бы надеяться получить теньюр именно в Охайском университете, Ролфу Барту...

Он был главным человеком в университете, ответственным за мое приглашение, всегда появлялся на всех мероприятиях, которые я помогал устраивать, поэтому я счел нормальным спросить его в лоб (хотя уже знал, что в Штатах такие прямые вопросы, которые могут поставить того, кого спрашиваешь, в неудобное положение, не приняты: ведь таким вопросом ты можешь принудить человека сказать то, что ему неприятно обсуждать, а отсюда вытекает, что после таких вопросов тебя могут начать сторониться).

Ролфа, как я заметил, этот вопрос также покоробил. Он насупился, помолчал, слегка склонив голову, затем вскинул ее и, глядя мне в глаза, ответил:

— Насколько я знаю, вам не удастся получить постоянную позицию у нас в Университете. В вашей работе за прошедшие месяцы были хорошие и неудачные стороны. Начнем с неудачных. Вы не смогли получить грантов из внешних для университета источников. Вы не смогли предложить новые курсы для студентов. Скажу больше: я не понял этого сразу, но оказалось, что между Перлмэном и Колаттакуди идет теперь уже всем видимая война. Вы неосмотрительно оказались вовлеченными в эту войну на стороне Перлмэна, а я не думаю, что он может победить, потому что у Перлмэна не складываются отношения с нашим провостом, а у Колаттакуди, напротив, с ним прекрасные отношения. В то же время есть и хорошие стороны. Вы проявили себя очень хорошо в том отношении, что пригласили в университет очень много важных людей — и ученых (Ролф начал перечислять их: Алекса Рича, Чарлза Кэнтора, Фреда Альта), и государственных деятелей (Артура Хартмана), и вообще важных людей (Джона Мэддокса, Елену Боннэр). Так что вы показали всем, что вы не случайный человек в обществе, что ваши связи полезны университету. Но этого недостаточно для получения теньюра. Вам надо было уже давно приготовить свое резюме, описать область интересов, смотреть каждую неделю объявления в журналах “Science”, “Nature” и в профессиональных журналах и рассылать аппликации в сотни адресов. Обычно из одной сотни приходит одно-два приглашения на интервью.





Получилось так, что благодаря предложенному плану расходования средств все запреты на наш грант были сняты. Через две недели я держал в руках узенькое письмо из Эн-Ай-Эйч. Не скажу, что сердце застучало, но открывал я конверт с волнением. Заветное письмо было в моих руках. Единственное, в чем нас урезали, — это предоставили нам финансирование не на 5 лет, как мы просили, а на три года, уменьшив запрошенный бюджет на треть...

Получив письмо, я сразу же пошел к Перлмэну и дал ему письмо в руки. Он, сидя, прочел его, затем, не сказав ни слова, встал, церемонно поклонился и только после этого произнес строгим голосом:

— Вэлери, вы разрешаете мне запросить срочно Президента университета о
немедленном предоставлении вам теньюра?

Потом он вышел из-за стола, и мы обнялись.

Уже на следующей неделе было созвано внеочередное заседание кафедры...

Вскоре после заседания кафедры я был вызван к декану биологического факультета Гэри Флойду. В благожелательных тонах он расспросил меня о планах, о требованиях к университету, дал понять, что многого я запрашивать не могу, что уровень зарплаты уже определен и что она значительно меньше моей зарплаты как Выдающегося Приглашенного Профессора, но зато эти деньги я смогу получать, пока не уйду на пенсию.
Subscribe

  • 3-0 vs 42-0

    To put the magnitude of the U.S. defeat in context, losing 3-0 in soccer is the equivalent of losing 42-0 in football. Реально улыбнуло, поскольку…

  • Анекдоты: полная потеря смысла при пересказе

    Знаете, когда обсуждается сложность перевода с одного языка на другой, обычно рассказывается пример с круглым столом где каждый знает языки двух…

  • полезность регулярных проф-заметок

    Терри Тао пишет аж в 2013 году(в комментах) про полезность ведения ЖЖ собственного блога, в котором можно записывать прочитанные результаты,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments

  • 3-0 vs 42-0

    To put the magnitude of the U.S. defeat in context, losing 3-0 in soccer is the equivalent of losing 42-0 in football. Реально улыбнуло, поскольку…

  • Анекдоты: полная потеря смысла при пересказе

    Знаете, когда обсуждается сложность перевода с одного языка на другой, обычно рассказывается пример с круглым столом где каждый знает языки двух…

  • полезность регулярных проф-заметок

    Терри Тао пишет аж в 2013 году(в комментах) про полезность ведения ЖЖ собственного блога, в котором можно записывать прочитанные результаты,…